Мадам Козявкина

Сарафан не по возрасту Раиса Петровна зашла в летний магазин у автостанции только потому, что автобус задерживался на сорок минут. На улице стояла жара, от которой люди начинали разговаривать короче и злее. У кассы в ларьке кто-то спорил из-за сдачи, водитель автобуса курил в тени и делал вид, что расписание его не касается. Подруга Раисы, Зина, купила мороженое и сказала, что надо зайти в магазин: там кондиционер и “тряпки”. Раиса ответила, что ей ничего не надо. Зина сказала: “Всем ничего не надо, а потом выходят с пакетом”. Это была одна из тех фраз, которые раздражают только потому, что часто оказываются правдой. Магазин был маленький, летний, с вывеской “Одежда. Новинки. Распродажа”. Внутри пахло тканью, пластиком вешалок и дешёвым ароматизатором “морской бриз”, который пах не морем, а ванной после уборки. Кондиционер действительно работал, но так старательно, будто хотел отомстить улице за всё человечество. Раиса Петровна ходила между рядами без интереса. Ей был шестьдесят один год. Одежду она покупала разумно: светлая блузка — в поликлинику, тёмные брюки — на рынок, домашний халат — чтобы не стыдно выйти к соседке, футболка — “на дачу”. Цвета выбирала спокойные: серый, синий, бежевый, иногда бордовый, если хотелось праздника, но без последствий. Вещи должны были служить. Не спорить. Не выделяться. Не задавать лишних вопросов. И вдруг она увидела сарафан. Жёлтый. С крупными лимонами. На тонких бретелях, с лёгкой юбкой, совершенно непрактичный. Не “немаркий”. Не “на каждый день”. Не “если похолодает, можно кофточку”. Сарафан висел на крайней вешалке и выглядел так, будто его привезли не в магазин у автостанции, а прямо из чужой смелой жизни. Раиса остановилась. Зина подошла сзади, облизнула мороженое и сказала: “Ого”. Раиса сразу сделала вид, что смотрит не на сарафан, а вообще в сторону. Но продавщица уже заметила. Продавщицы такие взгляды видят лучше врачей: женщина ещё не призналась себе, а продавщица уже несёт размер. — Примерьте, — сказала она. Раиса отступила на полшага. — Мне не надо. — Конечно не надо. Так всё красивое и покупают. Зина толкнула её плечом: “Примерь. Автобус всё равно опаздывает”. Раиса хотела возразить, что автобус может подойти внезапно, но все знали: этот автобус внезапно не делал ничего, кроме поломок. Примерочная была с занавеской, которая закрывалась не до конца. Раиса вошла туда с сарафаном так, будто совершала административное нарушение. Сняла свою бежевую блузку, аккуратно повесила на крючок. Потом посмотрела на себя в зеркало. Сначала увидела привычное: плечи чуть сутулые, руки уже не те, живот, который в молодости был талией, а теперь стал отдельным мнением. На шее складочки. На лице усталость. Всё это она знала и без зеркала. Зеркало просто работало без деликатности. Сарафан наделся легко. Слишком легко для вещи, которая могла испортить репутацию. Раиса поправила бретели, одёрнула юбку и замерла. Лимоны были везде. Крупные, наглые, солнечные. Они не скрывали её возраст, не делали стройнее, не обещали “минус десять лет”. Наоборот, они будто говорили: да, вот женщина шестьдесят один год, с руками, плечами, морщинами, и у неё на сарафане лимоны. Что дальше? Из-за занавески донёсся голос Зины: “Ну? Жива?” Раиса ответила, что пока да, но общество может не пережить. Продавщица тут же вмешалась и громко сказала на весь магазин, что лимоны её освежают. Раиса зашипела: “Тише вы!” — но было поздно. У кассы обернулась женщина с панамой, у стойки с футболками подняла голову девушка, а Зина вообще подошла к примерочной почти вплотную. — Показывай. — Не буду. — Тогда я сама зайду. — Ещё чего. Раиса отодвинула занавеску на ладонь. Зина заглянула, перестала жевать мороженое и вдруг сказала не насмешливо, а почти удивлённо: — Слушай. А хорошо. Вот это было хуже всего. Если бы Зина засмеялась, можно было бы обидеться и снять. Если бы продавщица стала нахваливать, можно было бы списать на торговлю. Но Зина сказала “хорошо” так, будто сама не ожидала. И в этом “хорошо” было что-то опасное. Раиса вышла из примерочной. В магазине стало тихо на те полсекунды, за которые женщина успевает пожалеть обо всём. Потом продавщица сказала, что надо брать. Девушка у футболок улыбнулась. Женщина с панамой кивнула, как член комиссии. Раиса стояла посреди магазина в сарафане с лимонами и чувствовала себя не красивой, нет. Видной. Это было непривычно почти до испуга. Всю жизнь она старалась быть удобной для взгляда. Не вызывающей. Не смешной. Не “молодящейся”. После пятидесяти это слово стало её пугать. Молодящаяся — так говорили о женщинах, которые красили губы ярче, смеялись громче, покупали юбки короче, чем полагалось чужому мнению. Раиса всегда делала вид, что ей такое не нужно. Удобные туфли, спокойные цвета, аккуратная стрижка, “мне уже не шестнадцать”. Про шестнадцать она повторяла так часто, будто кто-то прямо требовал от неё свидетельство о рождении. А правда была проще и обиднее: ей всё ещё хотелось иногда нравиться себе. Не мужчине, не соседкам, не продавщице. Себе. Только это желание казалось неприличным, как громко включённая музыка после десяти вечера. Зина обошла её кругом, вздохнула и сказала, что если бы на ней были не лимоны, а мелкий горошек, было бы скучнее. Раиса ответила, что скучнее — это иногда достоинство. Зина фыркнула: “Скучнее у нас в квитанциях, там и носи”. Ценник оказался не маленький. Раиса сразу ожила: цена — это территория, где она чувствовала себя увереннее, чем у зеркала. Она сказала продавщице, что за такие деньги лимоны должны быть настоящими и давать сок. Продавщица, не моргнув, ответила, что сарафан последний, размер её, ткань приятная, а автобус всё равно опаздывает, так что судьба уже всё решила. Раиса посмотрела на себя ещё раз. Хотела найти недостаток. Нашла десять. Руки. Плечи. Колени, если ветер поднимет юбку. Возраст. Смех соседок. Фразу сына: “Мам, ты куда в этом?” Взгляд какой-нибудь женщины в автобусе, которая сама бы не надела, но осудить — надела бы с удовольствием. Потом она заметила другое. В этом сарафане у неё были живые глаза. Не моложе. Не красивее по журналу. Просто живые, как будто их включили после долгой экономии электричества. — Снимайте, я пробью, — сказала продавщица. — Я не сказала, что беру. — Но вы уже спорите не со мной, а с собой. Это обычно дольше, но результат тот же. Раиса хотела возмутиться, но Зина прыснула так заразительно, что возмущение рассыпалось. Она ушла в примерочную, сняла сарафан, снова надела свою бежевую блузку и сразу почувствовала, будто вернулась в очередь, где давно стояла без номера. Покупку завернули в пакет. Раиса расплатилась, пересчитала сдачу, сунула чек в кошелёк и сказала, что теперь будет лежать. “Куда я в нём?” Продавщица ответила: “Для начала — из магазина”. Зина одобрила: “Логичный маршрут”. На улице жара ударила в лицо. Автобус всё ещё не пришёл. У остановки люди стояли в тени, злые и мягкие от жары. Раиса держала пакет с сарафаном и чувствовала, что несёт не вещь, а проблему. — Переоденься, — сказала Зина. — Где? — В магазине. — Зачем? — Чтобы не передумала дома. Раиса посмотрела на неё с подозрением. Подруга ела уже второе мороженое и выглядела человеком, которому легко советовать чужую смелость. Но в словах был смысл. Дома сарафан мог лечь на полку. Потом перекочевать в пакет “подарить кому-нибудь”. Потом стать историей: “Вот купила глупость”. Раиса знала себя. Она вернулась в магазин. Через пять минут вышла в лимонах. Автобус подошёл именно в этот момент, как будто всё утро ждал драматического выхода. Двери открылись, пахнуло горячим железом, пылью и людьми. Раиса поднялась первой, потому что Зина толкнула её в спину со словами: “Иди, цитрус”. В салоне было душно. Кондукторша прошла по проходу, собирая оплату. Раиса старалась смотреть в окно. На неё смотрели. Не все, но достаточно. Девочка лет пяти ткнула пальцем в лимоны и сказала маме, что у тёти платье как лимонад. Мама шикнула, но улыбнулась. Кондукторша, женщина мощная, с загорелыми руками и веером из билетов, остановилась рядом. — Женщина с лимонами, передайте за проезд. Пол-автобуса улыбнулось. Раиса вспыхнула так, что лимоны могли дозреть окончательно. Зина за её спиной захихикала. Раиса уже почти приготовилась провалиться сквозь пол, но кондукторша добавила: “Красиво, между прочим. Весело хоть смотреть”. И всё. Никто не умер. Автобус не остановился от позора. Небо не треснуло. Женщина у окна подвинула сумку, чтобы Раисе было удобнее держаться. Мужчина с газетой даже не посмотрел второй раз. Мир, оказывается, мог выдержать сарафан с лимонами. Раиса передала деньги за проезд, получила билет, потом ещё три билета для пассажиров с задних сидений. В какой-то момент она уже не прятала руки, не поправляла бретели, не тянула ткань вниз. Просто стояла в проходе, держалась за поручень и раскачивалась вместе с автобусом. На своей остановке они с Зиной вышли. До дома надо было пройти через двор, где сидели обычные зрители любой жизни: бабушки на лавке, мужчина с велосипедом, соседский мальчик с мячом. Раиса замедлилась. — Сейчас начнётся, — сказала она. — Что? — Модный приговор района. Зина посмотрела на лавку. — И что? У них там судьи без лицензии. Бабушки действительно посмотрели. Одна прищурилась, другая перестала чистить семечки. Раиса уже напряглась. Но первой сказала тётя Шура из второго подъезда, известная тем, что могла осудить даже погоду: — Раиса, ты что, с юга? Раиса остановилась. Можно было ответить: “Да нет, случайно купила”. Можно было оправдаться: “Автобус задержался”. Можно было сказать, что это для дома, просто не переоделась. Она вдруг устала оправдываться заранее. — Пока только из магазина, — сказала она. — Но планы расширяются. Тётя Шура посмотрела на лимоны, потом на свои тапки, потом снова на лимоны. — Я бы такое не надела. Раиса кивнула. — Я заметила. Зина прыснула. Мужчина с велосипедом закашлялся, пряча смех. Тётя Шура обиделась не сильно, больше из уважения к должности строгой соседки. Дома Раиса первым делом подошла к зеркалу в прихожей. В магазинном зеркале сарафан был покупкой. В автобусном стекле — испытанием. В домашнем зеркале он стал фактом. Она сняла с плеча сумку, поставила пакет с бежевой блузкой на тумбочку и долго смотрела. Потом открыла шкаф. Там висели её правильные вещи: спокойные, аккуратные, удобные, не спорящие. Сарафан среди них выглядел как человек, который пришёл на собрание с гармошкой. Раиса не стала его снимать. Вечером позвонил сын по видеосвязи. Она обычно не включала камеру, говорила, что “и так слышно”. В этот раз нажала кнопку. Сын появился на экране, что-то жевал и сразу спросил, почему она такая яркая. — Лето, — сказала Раиса. — Ты куда собралась? — В кухню. Потом, может, на балкон. Он рассмеялся. — Мам, тебе идёт. Она хотела сказать: “Да ладно”. Хотела. Уже почти сказала. Но остановилась. — Знаю, — ответила она и сама удивилась. После звонка она вышла на балкон. Внизу тянуло тёплым асфальтом, пылью, жареными кабачками от соседей. Где-то хлопнула дверь, кто-то поливал цветы из бутылки, мальчишки гоняли мяч. Раиса стояла в сарафане с лимонами и не делала ничего полезного. Потом с соседнего балкона высунулась Зина, уже в домашней майке. — Цитрус, ты там жива? — Жива. — Не скисла? Раиса посмотрела на свои лимоны, на двор, на вечернее небо, которое начинало розоветь над крышей пятиэтажки. — Не дождётесь, — сказала она. И осталась стоять ещё немного. Не для того, чтобы её увидели. И не для того, чтобы доказать кому-то смелость. Просто в квартире было душно, вечер был хороший, а сарафан оказался легче, чем все её прежние “куда я в этом”.

У меня тётка была по папиной линии. Семьи никогда не было. Жила в однокомнатной квартире, на тот момент пенсионерка, 70-80 годы. В соседнем доме была кулинария и блинная. Понятное дело, что она там что-то покупала. Но в нашей семье это почему-то высмеивалось. Не прошедшие её путь... Одинокая женщина. Училась в медицинском институте в Ташкенте. После известного землетрясения удочерила девочку, а потом нашлись её родители и забрали... Я об этой истории узнала уже после школы. Плюс начала терять слух. Перешла работать в лабораторию. Пенсия соответственная...

А подскажите, пожалуйста, как он работает? Монотонное воздействие или меняются разные постукивания-поколачивания? Не знаю, правильно ли выразилась... @Пандора домашняя И Вас спрошу.

Сумка-рюкзачок взамен потëрханного старого. И - тадамммм! - мечта моя, гриль. Моя преееелесть...

Понеслась косая в щавель... Пропëрло меня на браслетики. Две джинсовые куртки. Не смогла выбрать, обе хороши. Муж сказал: "Бери обе" и выступил спонсором. Дурак бы отказался! Голубая поплотнее, на межсезонье. А синяя тонкая, и летом пойдет по холодку.

На завтрак омлет с сосисками. На обед самодельная шаурма с копченой куриной грудкой. Полдник: кофе с эклерами. На ужин салат из капусты; картошка с мясом, запеченная слоями, под сырной шапочкой. Наваляла картохи на два ужина, потому что завтра с утра уедем купаться на Волгу на целый день. В свободном доступе самодельный безалкогольный мохито, клубника, вишня. Испекла песочный пирог из смородины, клубники и малины в сметанной заливке. К ужину как раз застыл. Пысы. Столько много еды, потому что мы на даче вместе с внуком - молодым прожорливым организмом.

Подавись!

Вон тот, не побоюсь этого слова, говнюк, который в салатовом горшке, не цвёл больше трёх лет. В то время как миник радует меня каждые полгода. Весной пригрозила всерьез выкинуть его на помойку. Нехотя выдал жидкую стрелку...

— Мне очень понравился ужин у вас, но, пожалуй, пора и уходить. Только не беспокойтесь — не провожайте меня. — Ну что вы, это не беспокойство, это удовольствие. ❋ ❋ ❋ — Циля, и где вы пропали?! Я же переживаю! Вдруг у вас все хорошо… ❋ ❋ ❋ — Скажите, а вы не скажете? — Ой, вы знаете, я не знаю. ❋ ❋ ❋ — Натан, говорят, твоя Фира опасно больна. — Таки да, друг мой, больна. Но опасна она только тогда, когда здорова. ❋ ❋ ❋ – В жизни надо что-то менять! – сказал Изя и открыл обменный пункт. ❋ ❋ ❋ Одесская коммунальная квартира: – Фимочка, не ковыряй карандашом в замочной скважине, таки выколешь бабе Симе глазик! ❋ ❋ ❋ — Сара, ты представляешь, Изя в завещании оставил 100 тысяч долларов той Циле, которая сорок лет назад отказалась за него выйти замуж! — Вот, это я понимаю, благодарность! ❋ ❋ ❋ — Фира Моисеевна, вы не против поужинать вместе? — С удовольствием, Натан Лазаревич! — Тогда сегодня вечером ровно в семь – я у вас! ❋ ❋ ❋ Рабиновичи купили собаку. Жена по нескольку часов в день заставляет пса выполнять ее команды. — Не мучь животное, — просит муж. — У него ничего не получится. — Получится. У тебя сначала тоже не получалось! ❋ ❋ ❋ Таки не машите руками, простудитесь. ❋ ❋ ❋ Этапы жизни еврейской женщины: Больная. Очень больная. Смертельно больная. Вдова. ❋ ❋ ❋ По телевизору расхваливают художника: - Он может одним мазком кисти превратить смеющееся лицо в плачущее. - Ой, я вас умоляю, - говорит Гурфинкель,- моя Симочка легко делает то же самое веником. ❋ ❋ ❋ — Симочка, можно Вас на минутку спросить? С чего это Ви носите обручальное кольцо не на той руке? — Смешно сказать! Я вышла замуж не за того. ❋ ❋ ❋ - Монечка, мне сказали, что у меня ноги кривые... - Не переживай, Софочка, они у тебя не кривые, а красиво изогнутые. ❋ ❋ ❋ — Фима, не застегнуть ширинку — это забывчивость. Склероз — это не расстегнуть! ❋ ❋ ❋ — Вы выходите на этой остановке? — Нет, не выхожу. — Зря, хорошая остановка! ❋ ❋ ❋ Тёща за обедом: — Фимочка, добавки не хотите? — Конечно, мама! — Это хорошо, что не хотите. ❋ ❋ ❋ — Изя, ты знаешь знаменитую скульптуру Родэна "Мыслитель"? — Таки да, а шо? — Вот миня таки давно интересует: о чем? Ну о чем может думать голый мужик? ❋ ❋ ❋ – Взвесьте мне пожалуйста вон те обрезки. Продавщица оборачивается и говорит: - Молодой человек, обрезки в синагоге, а у наc таки остатки! ❋ ❋ ❋ - Соломон Маркович, посоветуйте, шо из классики я обязан послушать хотя бы раз в жизни. - Родителей, Марик, родителей!

Не-не-не! Никаких сандалов! Только салат-мангал!

Выходной стриптизера Стриптизер Игорь покинул рабочее место в пять утра, когда в зале резко включился свет, а с ним включились похмелье и стыд у посетителей. Утро началось не очень. Душ в стриптиз-баре снова накрылся медным тазом, а Игорь забыл дома сменное белье. Домой пришлось ехать покрытым рабочим маслом и в рабочих леопардовых стрингах, которые всё жутко натирали. У входа в это время, как обычно, охранников сменяли бомжи. К блестящему на утреннем солнце Игорю протянулась рука. Понимая, что бомжи переводом не принимают, Игорь засунул руку в рабочие трусы и выудил оттуда самую мелкую купюру, какую нашел: две тысячи. Масло проступало сквозь штаны некрасивыми пятнами, и таксисты отказывались сажать этот загорелый масленый блинчик в свои «чистые» салоны. Стриптизер отправился на остановку. Там в ожидании первого троллейбуса собралась ночная толпа, прогулявшая за ночь всё до копейки. Игорь узнал несколько женских лиц, которые этой ночью засовывали ему деньги в стринги и сыпали похабными комплиментами. Лица тоже узнали Игоря и постарались изобразить резко наступивший Альцгеймер. На остановке было тихо и тоскливо, как на государственном экзамене. Подъехал троллейбус. Игорь вошел внутрь и столкнулся с проблемой: валидаторы не работали, а невыспавшийся кондуктор требовал оплаты наличкой. Крупные номиналы не принимались. Игорь задумался. Ночью в клубе отмечала юбилей компания бывших сотрудниц собеса. Снова сунув руку в стринги, Игорь нащупал несколько пенсионных удостоверений и проездной, который тут же предъявил кондуктору. Это был понедельник — официальный выходной стриптизера и первый рабочий день у всех остальных. Через несколько остановок троллейбус начал разбухать от пассажиров, следующих на работу. Так как железо имеет свойство расширяться, габариты троллейбуса уже занимали полторы полосы, и даже у водителя на коленях сидели два человека. Игорю нужно было на выход, но его зажали у окна. Понимая, что не готов проехать лишние полгорода, он кое-как снял с себя верхнюю одежду, обнажив промасленные бицепсы, и начал плавно скользить к двери, как нерпа в водах Балтики. По пути он растерял все вещи. Утренний троллейбус всегда забирает свою жертву. У родного подъезда его встретила старшая по дому. — Игорь, вы ведь стриптизер? — искоса взглянула она на леопардовый камуфляж. — Верно, — смутился мужчина. — С шестом работаете? — Иногда. — Тогда вот вам шест, — она протянула тычок для мусора, — и прошествуйте, пожалуйста, со мной на уборку газона. В субботу никто не пришел. За полчаса мы с вами управимся. Игорь не просто так являлся лучшим танцором клуба. Он был не только красив, но и не умел отказывать. Началась уборка. Мимо них в садики и школы вели своих отпрысков мамы и бабушки и показывали на Игоря пальцем. Дворник-стриптизер был идеальным кандидатом для примера того, что бывает, если плохо учиться и не слушать родителей. Добравшись до квартиры, Игорь зашел в душ и пропал там на час, смывая грехи. Грязь слезала с него слоями: масло, помада, дешевый парфюм, липкие взгляды, въевшиеся в кожу, и только потом уже пот. После душа он сорок минут сидел молча, наслаждаясь тишиной и немигающей настольной лампой простого желтого цвета. Наконец он почувствовал голод. Холодильник был пуст, как и клятвы тех клиенток, что ночью умоляли вести их под венец прямо из клуба. В свой законный выходной стриптизер облачался в семейные трусы такой вместимости, что МЧС могло бы рекомендовать их как аварийный тент для спасения прыгающих из окон. Несмотря на летнюю духоту, Игорь закутался в несколько слоев одежды, включая термобелье и шерстяной свитер, и побрел в супермаркет. В магазине он взял тележку и отправился в путь по рядам, иногда засыпая на ходу. Но стоило в динамиках заиграть бодрой музыке, как он непроизвольно начинал двигать бедрами и тянуться рукой к ширинке, вспоминая работу. Так Игорь попал в черные списки пяти ближайших магазинов. Рацион у стриптизера был скромным и напоминал стол язвенника: никаких бобовых, никаких молочных продуктов, сырых овощей и фруктов, квашеной капусты, жирного мяса и особенно — никакой газировки. Стриптиз не театр, и импровизацией не объяснить, почему у артиста во время выступления случился незапланированный залп. Приготовив нехитрую снедь и отобедав в благодатной тишине, Игорь отправился в библиотеку, где проходила встреча членов книжного клуба. Сам он книг не читал, но было чертовски приятно слушать чужую интеллигентную, одухотворенную и грамотную речь. Здесь все его зажимы расслаблялись, комплексы раскомплексовывались, и появлялась вера в человечество. Игоря в клубе любили, называли скромным и любознательным, приглашали на все встречи, считали его работником интеллектуальной сферы. Он в свою очередь относился к участникам с благоговением и считал их своими духовными наставниками. Каково же было всеобщее изумление, когда однажды на десятилетие клуба его женская часть собралась у одной из участниц дома и разомлевшие от шампанского книголюбы заказали стриптизера… А вместо него явился их старый знакомый. Дабы убрать неловкость, вечер быстро перевели в очередную сходку, где обсуждалось влияние балканского сюрреализма на постсоветскую литературу. Но сегодня все прошло как обычно. После клуба Игорь решил прогуляться и подышать свежим воздухом. На его пути пролегала небольшая аллейка, где горожане выгуливали своих домашних питомцев, а молодые девушки с дорогими телефонами изображали спорт. Здесь Игорь пытался надышаться свежим воздухом перед очередным неминуемым погружением в духоту стриптиз-бара и побыть наедине со своими мыслями, но наткнулся на неприятную сцену: двое подвыпивших парней весьма крупной комплекции приставали к спортсменке и требовали от нее немедленной романтики. Девушка так перепугалась, что забыла, как кричать, и просто умоляла отпустить ее. Игорь пришел на помощь внезапно, причем даже для самого себя. Он просто оказался в нужном месте в ненужное для нетрезвых донжуанов время. — Иди куда шел, — предложили Игорю один из вариантов. Игорь так и хотел сделать, но вспомнил слова начальника: «Твоя единственная задача — не давать женщинам грустить». А перед ним явно была грустная женщина. Драться Игорь не умел, плохим словам был не обучен, из оружия у него имелся только ремень, но зато какой! Этим ремнем с бляхой шерифа Игорь творил на сцене шоу. Он укрощал им не только дикие женские сердца, но и официантов, барменов и даже пожарную инспекцию, внезапно нагрянувшую как-то с проверкой. Нужна была только подходящая атмосфера… Обстановка накалялась, но тут, как гимн родных стриптизных войск, у одного из агрессоров зазвонил телефон. На рингтоне стоял трек, под который Игорь выходил каждый четверг. А в четверг был не только Рыбов день, но и День Дикого Запада. Рука сама собой потянулась к ремню, через голову слетел свитер. Под очумевшие взгляды всех троих стриптизер оголил рельефный торс и щелкнул ремнем, как кнутом. С деревьев слетели птицы, из кустов выскочила чья-то потерявшаяся неделю назад такса. Еще щелчок, поворот, присед, взгляд из-под ресниц — и вот на шоссе рядом с аллеей сама собой рассосалась вечерняя пробка. Все трое, включая жертву, смотрели как завороженные. Щелчок. Мимо промелькнули дамы с треккинговыми палками и сунули Игорю в поясницу по сто рублей. — Алло, мам, я перезвоню, тут какой-то псих в парке дорогу перегородил и раздевается! Мне надо бежать! — прокричал в трубку гопник, сбив Игорю весь темп, и через минуту все трое, включая спортсменку, скрылись в разных кустах. Вечером Игорь устроил стирку, вручную постирал и аккуратно развесил на балконе рабочую одежду, включил фильм, уснул. Ночью поднялся сильный ветер, и десяток стрингов самых горячих дизайнов разлетелись по всему району, залетели на чужие балконы, в приоткрытые окна и свили гнезда на капотах машин. Утром Игорь проснулся бодрым и отдохнувшим. У него был еще один официальный выходной, и он собирался провести его на рыбалке, на которую его вчера позвал сосед. — Прости, Игорек, не получится, — открыл дверь знакомый, и Игорь увидел два симметрично подбитых глаза. — Жена на развод подает. К нам ночью на балкон чьи-то леопардовые трусы залетели. Так что давай в другой раз, — не дав Игорю сказать и слова, сосед закрыл дверь. Всю неделю мужчины района пытались объяснить своим любимым причину появления чужого белья, хотя сами лишь выдвигали гипотезы. Зато в пятницу в стриптиз-баре был аншлаг. Выходя на сцену, Игорь заметил множество знакомых лиц. Соседские жены простили своих мужей и сделали вид, что поверили в фантастическую теорию с ураганом, но все равно решили гульнуть в отместку и сходить хоть раз в жизни на мужской стриптиз. Александр Райн

Если оба за рулем, меняясь, и здоровье позволяет - почему бы и не да. А если один водитель на весь путь - я бы и в молодости не рискнула.

Сколько стоит ночь Когда Светлана выгнала сиделку, отец как раз спал. Это было особенно обидно. Спал он редко, тяжело, с открытым ртом и короткими хрипами, будто во сне всё равно с кем-то спорил. А тут лежал тихо, почти прилично. Под одеялом, в чистой рубашке, с подушкой, поправленной под бок. Комната пахла камфорой, порошком, старостью и вчерашним бульоном. Раиса, сиделка, стояла у кухонного стола и держала кружку чая двумя руками. Чай был крепкий, почти чёрный. Светлана заметила это сразу. С утра заметила. И сахар заметила — две ложки. Сахар теперь дорогой, а Раиса сыпала так, будто у них тут санаторий. — Я с первого числа поднимаю, — сказала Раиса. — Ночь три тысячи. Светлана даже не сразу поняла. Она стояла у раковины, мыла кружку отца, оттирала коричневую полоску от лекарства. Вода бежала тонкой струёй, потому что кран опять барахлил. На столе лежали чеки: памперсы, пелёнки, мазь, таблетки, салфетки, детское питание — отец ел пюре лучше, чем суп. В кошельке оставалось две тысячи семьсот до зарплаты. — Что поднимаете? — Ночь, говорю. Цены видели? Я к вам через весь город еду. Он ночью почти не спит. Поднимать его надо. Кричит. Руку мне вчера выкрутил. — Он больной. — А я здоровая, что ли? Светлана повернулась. Раиса сидела спокойно. Широкая, седая, с лицом, на котором усталость уже стала чертой, как нос или подбородок. На ней был старый бордовый халат поверх свитера. Чужой халат — Светлана дала, чтобы не пачкала свою одежду. Раиса в этом халате выглядела как хозяйка. И это бесило. — Мы договаривались на две тысячи. — Договаривались, когда он вставал на судно сам. Сейчас он не встаёт. Вы же видите. Светлана видела. Видела всё. Как отец цепляется пальцами за простыню, когда его переворачивают. Как матерится чужим голосом. Как может вдруг замахнуться, хотя раньше за всю жизнь ни разу её не ударил. Как ночью зовёт не её, а покойную мать: “Зина, воды”. Светлану это почему-то ранило сильнее всего. Она тут, живая, с ипотекой, с работой, с синяками под глазами. А он зовёт Зину, которая умерла двенадцать лет назад и теперь никому ничего не должна. Раиса отпила чай. И вот этот глоток добил. — Вы и так только чай пьёте, — сказала Светлана. Раиса поставила кружку. Не хлопнула. Аккуратно поставила. Это было хуже хлопка. — Повторите. — Что повторить? Я каждый вечер прихожу — вы с чаем. Утром прихожу — вы опять с чаем. Телефон в руках. Телевизор работает. А деньги всё больше и больше. Раиса посмотрела на неё долго. Потом усмехнулась. — У вас батя в три ночи пытался в окно выйти. Вы знаете? — У нас решётки. — Вот потому и не вышел. — Не надо меня пугать. — Я не пугаю. Я цену называю. Светлана почувствовала, как к горлу поднимается злость. Не благородная, не справедливая — мутная, горячая. Та, которая копится из недосыпа, кредитов, больничных запахов, чужих советов и фразы коллеги: “Ну ты держись, это же отец”. Все говорили “держись” так легко, будто держаться можно одной рукой, пока другой ты оплачиваешь памперсы. — Знаете что, Раиса? Не устраивает — не ходите. Раиса кивнула. — Хорошо. Светлана ждала возражений. Оправданий. “Да я же вам помогаю”, “да кто к вам пойдёт”, “да вы без меня”. Раиса ничего такого не сказала. Встала, допила чай, помыла кружку. Даже сахарницу закрыла. Потом прошла в комнату, посмотрела на спящего отца. — Пелёнка сухая. Лекарство в восемь. Давление я записала. Если будет орать, не спорьте. Он не с вами орёт. — Я разберусь. — Разберётесь. Светлане не понравилось, как она это сказала. Без злорадства. Почти с жалостью. Раиса переоделась в прихожей. На тумбочке лежала её старая вязаная шапка, пакет с тапочками, зарядка от телефона. Она всё собрала в один пакет. Светлана стояла у двери, скрестив руки, как начальница, увольняющая нерадивого сотрудника. — Расчёт переведу вечером. — Переведёте. — Ключ оставьте. Раиса сняла ключ с кольца. Положила на тумбу. И ушла. Дверь закрылась тихо. Светлана сразу почувствовала облегчение. Даже плечи расправились. Всё. Никто больше не будет сидеть на её кухне с хозяйским видом. Никто не будет говорить “ваш батя” вместо “ваш отец”. Никто не будет вздыхать, когда она задерживается после работы. Три тысячи за ночь! Да за такие деньги можно найти человека с медицинским образованием. Можно договориться с соседкой. Можно самой. В конце концов, это её отец. Отец проснулся через двадцать минут. Сначала он просто застонал. Потом застонал громче. Светлана вошла в комнату бодро, даже слишком. — Пап, я здесь. Он смотрел мимо неё. Глаза мутные, злые. На подбородке слюна. — Зина. — Пап, это Света. — Зина, воды. Она дала воды. Он не открыл рот. Стакан стукнул о зубы, вода потекла по шее. Светлана схватила полотенце, стала вытирать. Отец вдруг резко дёрнул рукой и ударил её по запястью. Не сильно, но неожиданно. Стакан упал на пол, не разбился, покатился под кровать. — Не надо! — закричал он. — Не тронь! Светлана отступила. Сердце колотилось. — Пап, ты чего? Он начал садиться. Вернее, пытаться. Ноги не слушались, тело заваливалось набок, рубашка задралась, подгузник съехал. Он был большой. Даже похудевший, всё равно большой. Светлана попыталась удержать его за плечи. Отец схватил её за халат и потянул вниз с такой силой, что она чуть не упала на него. — Лежать надо! Папа, лежать! Он матерился. Грязно, громко, словами, которых она от него никогда не слышала. В его голосе не было отца. Там был старый испуганный мужик, которого посадили в чужое тело и забыли объяснить, как из него выбраться. Светлана справилась через десять минут. Или через час. Время в этой комнате сразу стало липким. Она уложила его, сменила мокрую простыню наполовину, потому что целиком не смогла. Пелёнка сбилась комом. У неё дрожали руки. На кухне она села и увидела кружку Раисы. Ту самую, вымытую и перевёрнутую на сушилке. “Вы и так только чай пьёте”. Светлана отвернулась. Вечером отец не дал дать лекарство. Выплёвывал таблетку, зажимал губы, один раз плюнул прямо ей на кофту. Светлана закричала: “Да что ты делаешь!” Он заплакал. Без слёз, только лицом, сморщенным как у ребёнка. Потом снова стал звать Зину. Ночью он не спал. Сначала просил воды. Потом просил открыть дверь. Потом требовал “на работу”, потому что “смена”. Отец всю жизнь был водителем автобуса. Даже когда уже лежал, в голове у него всё ещё был маршрут, люди на остановке, диспетчер, расписание. Он ругался, что опаздывает. Светлана говорила: “Ты дома”. Он злился. Один раз попытался спустить ноги с кровати, зацепился за бортик и чуть не упал. Она подскочила, ударилась бедром о табурет, зашипела от боли. В три двадцать он действительно полез к окну. Раиса не врала. Окно было закрыто, решётки стояли с давних времён, ещё отец сам поставил, когда в первом подъезде обокрали пенсионерку. Теперь эти решётки держали его же. Он тянулся к ручке, бормотал: “Автобус… люди ждут…” Светлана обняла его сзади, пыталась оттащить. От него пахло потом, лекарствами и страхом. — Папочка, ну куда ты, — сказала она и сама испугалась своего голоса. Он обмяк внезапно. Повис на ней всем телом. Она едва довела его обратно до кровати. Уложила криво, подушка упала, одеяло сползло. Сама села на пол рядом. Ноги не держали. В четыре утра она сделала чай. Две ложки сахара. Пила стоя у окна. За окном двор был чёрный, только фонарь освещал мусорные баки. На одном баке сидела ворона, нахохлившаяся, наглая, живая. Светлана смотрела на неё и думала, что Раиса сейчас, наверное, спит. Или тоже не спит, но хотя бы не здесь. Утром нужно было идти на работу. Она позвонила начальнице. Та вздохнула: “Свет, ну у нас отчёт горит”. Светлана сказала: “У меня отец”. Начальница помолчала и ответила: “Я понимаю, но ты же не одна в отделе с проблемами”. Хорошая фраза. Универсальная. Её можно вешать над любой человеческой бедой. К обеду Светлана поняла, что одна не справляется. Она позвонила соседке Лиде. Лида пришла, посмотрела на отца из дверей и сразу сказала: “Ой нет, Свет, я такого не умею. Я тебе суп могу принести”. Суп принесла. Пользы от него было мало, но запах куриного бульона сделал квартиру почти нормальной на десять минут. Потом пришла участковая медсестра, торопливая, с красными руками. Померила давление, сказала: “Терпения вам”, и ушла. Терпение опять звучало как бесплатная замена помощи. К вечеру Светлана уже ненавидела всех. Отца — за то, что он стал таким. Себя — за то, что ненавидит. Раису — за то, что ушла спокойно. Родственников — за то, что звонили только спросить: “Ну как он?” Словно “как” можно было объяснить словами. Позвонила двоюродная сестра из Твери. Сказала: “Ты держись, но сиделки сейчас обнаглели”. Светлана ответила: “А ты приедь на ночь бесплатно”. Сестра обиделась. Вечером отец снова ударил её. На этот раз ногой, когда она меняла подгузник. Случайно или нет — какая разница. Пятка попала в живот. Светлана согнулась, зажала рот ладонью. Отец в это время смотрел в потолок и бормотал: “Не туда… не туда повернул…” И тут она вспомнила Раису. Не хорошую. Не святую. Обычную Раису, которая могла рявкнуть на отца: “Петрович, руки убрал, я тебе не девочка!” Которая иногда говорила по телефону, пока он звал, и Светлана слышала из коридора это его слабое: “Ра…” Которая оставляла его мокрым на пять минут, потому что допивала чай. Которая однажды сказала ему: “Хватит командовать, начальник гаража”, и Светлана потом плакала в ванной от злости. Но теперь она увидела другую сторону этих пяти минут, этого чая, этого резкого голоса. Раиса не пила чай вместо работы. Она пила чай между кусками ужаса. Чтобы снова войти в комнату. Чтобы не сорваться сильнее. Чтобы не бросить их раньше. Светлана села на край ванны и засмеялась. Тихо, страшно. Чужой труд становится виден, когда исчезает. Как отопление зимой. Пока батарея тёплая, ты ругаешься на пыль. Когда остыла — начинаешь понимать её цену. Вторая ночь была хуже первой. Отец не просто кричал. Он разговаривал с невидимыми пассажирами. Требовал билеты. Обзывал кого-то “безбилетной мордой”. Потом просил прощения у Зины. Потом у Светланы, но называл её маленькой. “Светик, не стой на дороге”. Она сидела рядом, держала его руку. Рука была горячая, тяжёлая, с выступившими венами. Эта рука когда-то поднимала её на плечи, когда они ходили смотреть салют. Этой рукой он чинил ей велосипед. Этой же рукой вчера ударил её по запястью. К утру Светлана уже не чувствовала лица. В зеркале на неё смотрела женщина лет шестидесяти, хотя ей было пятьдесят. Волосы прилипли к вискам, под глазами тень. На кофте пятно от лекарства. Она взяла телефон. Раисин номер был записан просто: “Раиса сиделка”. Светлана смотрела на него несколько минут. Гордость ещё дёргалась. Хотелось написать: “Вы можете выйти сегодня?” Нейтрально. Как будто ничего не было. Или: “Папа плохо”. Манипуляция, зато честная. Или: “Извините”. Самое трудное. Она позвонила. Раиса ответила не сразу. Голос был сонный, хриплый. — Да. Светлана открыла рот и вдруг поняла, что не может сказать “вернитесь”. Это было бы слишком просто. Как будто она опять покупает человека вместе с его усталостью и своим правом злиться. — Раиса… сколько стоит ночь? На том конце помолчали. — Какая ночь? — С отцом. Сейчас. После всего. Раиса вздохнула. Не победно. Устало. — Четыре. Светлана закрыла глаза. Вчера она бы взорвалась. Сказала бы: “Вы совсем?” Сегодня услышала не наглость. Услышала ночь. Тело отца, мокрую простыню, окно, крик, удар, таблетки, четыре утра, чай с двумя ложками сахара. Услышала цену, которую раньше считала чужой жадностью, потому что сама ещё не платила её кожей. — Хорошо, — сказала она. — Я занята сегодня. Светлана сжала телефон. — Понимаю. — Могу завтра. С восьми вечера до восьми утра. Деньги вперёд. Опять бы разозлиться. Деньги вперёд — будто она мошенница. А потом Светлана вспомнила, как сама вечером обещала “расчёт переведу” и не перевела. Забыла. Не нарочно. Просто отец кричал, чайник кипел, жизнь развалилась. Для Раисы её “забыла” тоже была ценой. — Переведу сейчас. Раиса молчала. — И… — Светлана сглотнула. — Я была неправа насчёт чая. На том конце что-то звякнуло. Наверное, ложка о кружку. — Насчёт чая все умные, пока сами не посидят. Светлана почти улыбнулась, но не смогла. — Завтра в восемь? — В восемь. — Ключ у меня. — Откроете. Разговор закончился. Светлана перевела деньги. Четыре тысячи. Потом ещё старый долг за последнюю смену. Потом сидела на кухне и смотрела на пустую сахарницу. Сахара осталось на донышке. Отец в комнате вдруг позвал: — Света? Она вздрогнула. Не “Зина”. Не “воды”. Её. Светлана вошла. Отец лежал тихо. Глаза яснее обычного, но ненадолго — она уже знала эти короткие просветы, как солнце между тучами. — Ты чего не спишь? — спросил он почти своим голосом. Она села рядом. — Работаю, пап. — Где? Она посмотрела на его руку, на смятую простыню, на пелёнки у стены. — Дома. Он кивнул, будто понял. Потом снова уплыл куда-то внутрь себя. На следующий вечер Раиса пришла ровно в восемь. В своей шапке, с пакетом, в котором стучали тапочки и зарядка. Светлана открыла дверь и отступила. В прихожей было тесно. Две женщины стояли друг напротив друга, обе не героини. — Проходите, — сказала Светлана. Раиса сняла куртку. Посмотрела на неё внимательно. — Вы поспите сегодня. — Посмотрим. — Не посмотрим. Поспите. Иначе завтра будете орать хуже него. Светлана хотела ответить резко. По привычке. Не ответила. Раиса прошла в комнату. Отец повернул голову. — О, командир пришла, — сказала она. — Ну что, Петрович, опять рейс ночной? Он что-то пробормотал. Не улыбнулся, но перестал скрести простыню пальцами. На кухне Раиса поставила чайник. Без спроса. Светлана достала сахарницу, увидела пустое дно и сказала: — Сахар закончился. Я сейчас схожу. Раиса посмотрела на неё. Потом кивнула. — Купите побольше. Ночь длинная. Светлана вышла в магазин уже в темноте. Ветер бил в лицо, двор был мокрый, фонарь мигал. Она шла за сахаром и думала, что уважение иногда начинается не с благодарности, не с объятий и не с признания чужого подвига. Иногда оно начинается с четырёх тысяч за ночь, закрытой двери и пакета сахара, который ты покупаешь не “для этой обнаглевшей”, а для человека, который сегодня будет держать твой дом, пока ты наконец уснёшь. И это было не красиво. Зато правда.